in

НИКОЛАЙ Савостин – поэт Победы

Май. Праздник Великой Победы и праздник Весны! Это совпадение – глубоко символично, ибо оба праздника – человечества и природы – жизнеутверждающие. В связи с этим я хочу в майские дни рассказать ещё об одном большом жизнелюбе — Николае Сергеевиче Савостине. Поэт, прозаик, эссеист, критик, философ, публицист, литературно-общественный деятель. Автор более сорока книг поэзии и прозы. В советский период возглавлял секцию русской литературы Союза писателей Молдавии. После этого стал сопредседателем альтернативного молдавского СП «Нистру», был главным редактором газет «Литератор» и «Днестр» – единственных в своём роде действительно литературных газет на постсоветском пространстве, как авторитетно подтвердил Виктор Астафьев.

Николай Сергеевич в 2006 году выпустил объёмистую книгу «Честь поэтов» – итог многолетних раздумий о судьбах литературы и её творцах, с воспоминаниями о своих встречах с выдающимися поэтами и писателями Молдовы и других республик, за которую получил Международную литературную премию имени Юрия Долгорукова.  Также был награждён республиканской Есенинской премией. А спустя год «За большой вклад в распространение и изучение русского языка, сохранение культурного наследия, сближение и взаимообогащение культур, наций и народностей» указом президента Российской Федерации был награждён медалью Пушкина.

Первое, что сразу бросалось в глаза знавших Савостина и слышавших о нём, – это его поразительный талант человеческого общения. Очень широк был круг его интересов к людям и явлениям жизни. И границы этого круга так быстро раздвигались без всякого намёка на торможение и остановку, что можно смело говорить о космосе его интересов. Вышедший «из низов», он «сам себя образовал и вылепил из праха». И, непрерывно самосовершенствуясь, всегда оставался и до сих пор остаётся нравственным ориентиром для нас.

Читатели, вы наверняка заметили, что я, начав говорить о Победе и Весне, а затем о Савостине, не назвал ещё одну очень важную его ипостась.  Я решил выделить эту ипостась специально и именно ей посвятить свою статью: Николай Сергеевич был активным участником Великой Отечественной войны. И не будет преувеличением сказать, что он тоже носит гордое имя — солдат Победы.

Ему, 17-летнему юноше, довелось служить стрелком-радистом в 61-й танковой бригаде, сыгравшей решительную роль в разгроме японских империалистов на знаменитой высоте Баян-Цаган. Ещё он сотрудничал, а затем работал в газете «Героическая красноармейская», награждённой орденом Красной Звезды.  Тогда же, на фронте, стал писать стихи и рассказы.

Однажды, по случаю, он рассказал мне, за что ему дали медаль «За отвагу».  В одном из боёв передовые части наших войск, глубоко вклинившись в оборону противника, сильно оторвались от основной массы наступающих. И к атакующим, естественно, не успели доставить свежие номера армейской газеты, где Николай Сергеевич, кстати, служил наборщиком. Командующий устроил редакции разнос, и чтобы исправить положение, наборщика срочно посылают одного в самое пекло на полуторке, гружёной «затоваренной» печатной продукцией.  Неясно, где тут свои, а где враги. И вдруг на юного водителя неожиданно откуда-то из леса полезли японцы, численностью до батальона. Они, как это выяснилось позже, тихо вырезали прислугу нашего артполка, и так же тихо пытались вырваться из окружения. По всем данным, юный красноармеец был обречён. Но он открывает огонь из пулемёта трассирующими пулями.  Заслышав стрельбу, наши открыли ответный огонь из орудий. В общем, наш герой невольно вызвал огонь на себя — и тем спасся: японцы отступили. Об этом Николай Сергеевич нигде не писал, умолчал из скромности. А об этом как раз не мешало бы знать нам, его читателям и почитателям. И отсюда тоже истоки веры и жизнестойкости Николая Сергеевича!

Выше я сказал, что на фронте Николай Сергеевич стал поэтом и писателем. Читаю в его книге «Сбережённый свет»: «Стоишь на посту… на леденящем ветру, околеваешь от холода и шепчешь непослушными губами строчки — это согревало, вселяло жизнелюбие, надежды и постепенно становилось главным содержанием внутренней жизни.  Направление мыслей было самым возвышенным… И тут по загадочной логике судьбы “являться муза стала мне”».

В другом месте книги он выражается еще яснее: «Загадка поэтической речи занимала меня всегда, временами просто мучила, я ощущал физическое страдание от того, что никак не мог уловить этой тайны, которая всё же существовала   и язвила». «Я по-детски думал, что стихи не сочиняют, их слышат что ли». Наконец, конкретно: «Стихи, не застывшие в речи, летают и скачут вокруг» (стихотворение «Как бабочка или кузнечик»). «Строчка просится в руки. Чья ты? Чья? А ничья» (стихотворение «Я учусь с колыбели»).

Итак, стихи у него предсуществуют как идеальная реальность, преобразующая грубый материальный мир, о котором, тогдашнем, «немирном», он сказал:

Я знаю не со слов, а лично,
Сам видел, как ходила твердь,
Как с деловитостью фабричной
Война работала на смерть.

Для сравнения приведу признание другого поэта – Евгения Винокурова, его сверстника, тоже с 17-ти лет ушедшего на фронт и попавшего в сходные обстоятельства.  Он говорит: стихов «ритм простой мне был напет метелью»; «рыдание, пришедшее ко мне, – вот первый повод к появленью слова»; «мир то, что я пощупать смог рукою». То есть, стихи Винокурова рождались, отталкиваясь от мира реальных вещей через поиск физической красоты, сокрытой в этом зримом мире. Конечно, каждый поэт шире провозглашаемых им концепций, но тем не менее.  Другой ещё более убедительный пример такого рода – Семён Гудзенко, ушедший на фронт добровольцем в 19 лет:

 

Я был пехотой в поле чистом,
В грязи окопной и огне
Я стал армейским журналистом
В последний год на той войне.
Но если снова воевать…

Таков уже закон:
Пускай меня пошлют опять
В стрелковый батальон.
Быть под началом у старшин
Хотя бы треть пути.
Потом могу я с тех вершин
В поэзию сойти.

 

Итак, образно говоря, у Савостина поэзия побеждает физическое страдание (она выше страдания), а у его друзей-товарищей поэзия рождается из страдания (оно выше поэзии). Поэтому Николай Сергеевич вопреки очевидному верит в чудо и знает, что оно живёт и в самой природе, хотя даже современная наука считает это «ересью»:

Как жить ты смог бы,  в чуде разуверясь,
Как беспросветно стала б жизнь пресна,
Когда б антинаучнейшую ересь
Не приносила вновь и вновь весна?

 

В общем, в чудо надо верить не потому, что просто тебе так хочется, а потому, что чудо – это и есть сама природа, особенно весной, в пору своего расцвета, это есть сама жизнь, которая кипит в тебе и вокруг. Все знают знаменитое тютчевское выражение: «Чему бы жизнь нас ни учила, а сердце верит в чудеса». У Тютчева верит в чудеса только сердце. А у Савостина чудеса живут в самой жизни, а верить или не верить этому – дело хозяйское. Считаю, что выражение у Савостина научно более правильное, чем у гениального Тютчева.

Но, объективно говоря (подобрав другие примеры), поколение Николая Сергеевича, пришедшее в поэзию через войну, где до смерти было четыре шага, в чудо верило, верило в жизнь и весну. Поэтому «идеализм» того героического поколения — это всё ещё наши алые паруса.

Сергей Маслоброд

russkoe-slovo-6-maia

Русское слово в Молдове nr.17 от 6 мая 2022г.

Борис Мариан: ликбез для пацифистов