Login

Lost your password?
Don't have an account? Sign Up

Русские раёшники

Во многом русские раёшники похожи на восточные (зороастрийские) рубаи, на средневековые европейские стихотворные танцевально-песенные размеры (вилланели, рондо, ритунели, сатирические летрильи) на припевы народных испанских и французских песенок, на карпатские коломыйки, польские лесьмянки, которые так похожи на ирландские лимерики. Но в России они приобрели особое звучание, отличное как от таджикско-персидских, так и от европейских. На это обратил внимание ещё наш великий А.С.Пушкин, и даже пытался их использовать в своих поэмах-сказках, но… дальше первых экспериментов (первый вариант Пролога к сказке «Руслан и Людмила»), дело не пошло.

Близкий к раёшной форме 4-стопный хорей был использован Ершовым в «Коньке-горбунке». Эту стихотворную форму пытался использовать в 30-х годах прошлого столетия С.Михалков при написании знаменитого «Дяди Стёпы», но по совету С.Маршака и других детских авторов (которые тогда пытались адаптировать европейские произведения для детей на «советскую» почву), он вынужден был отказаться от этой идеи.

В русском фольклоре издавна сохраняются такие архаичные ритуальные заклинания-обереги, которые поются в определенном возрасте и в определенное время года и суток. Мы и не подозреваем, что такими заговорами-оберегами являются песенки-потешки, колыбельные для самых маленьких. Например, потешка-закличка «Два весёлых гуся»:

Жили у бабуси
Два веселых гуся.
Один серый, другой белый –
Два веселых гуся.

Или, например, потешка, истоки которой – в древнейшем культе богини плодородия Лады – охранительницы молодой семьи:

Ладушки – ладушки!
Где были – у бабушки!
Что ели – кашку,
Что пили – бражку!
Ладушки – ладушки,
Снова едем к бабушке!

Раёшная, форма стиха очень органична для русского языка, для его речевой нормы, прекрасно отражает ритмику речевого движения, настрой балагура-запевалы на фоне хора. Он как нельзя точно отражает образ и эмоциональное состояние свободного духом, ироничного лирического героя, этакого гуляки-задиры. Её наши мамы и бабушки с самого раннего детства закладывают в наше сознание, формируя тот самый «русский менталитет». Поэтому, повзрослев, мы охотно используем её, зачастую бессознательно, при сочинении частушек, при создании современных ироничных литературно-речевых «сказов» (Л.Филатов, А.Артемьев). Или как А.С.Пушкин, при написании Пролога к «Руслану и Людмиле».

Как видим, по своему потенциалу, раёшник – это очень глубокая, близкая к древней ритуально-танцевально-хоровой обрядовой форма русского стиха. Это своего рода законченная философско-лирическая миниатюра, выраженная в форме ведического заклинания, ритуальной формулы, магического символа. Стихотворения, написанные этим размером (аналог 3-строфных монологов в «сказах»), во многом повторяют звуко-тональную структуру православных литургических текстов…

И не случайно после подготовки многих работ и монографий по структурным особенностям православной культуры – обращаешь пристальное внимание на технику раёшника, пытаешься освоить эту стихотворную форму до уровня импровизации, написать поэмы, венки (кусты) сонетов, чтобы понять возможности этой удивительно живучей старинной формы.

Нужно отметить, что если поэты нового времени, в основной массе своей, идут по пути поиска новых стихотворных форм, заимствуя их со стороны, в других языках и культурах (в основном европейских), то работа с раёшниками, наоборот, попытка заглянуть в историческую глубину самого синкретического русского языка, его исходных, присущих ему структурно-языковых (корневых, синтаксических, звуко-тональных) форм. Выявить ещё неиспользованные в нём возможности для более точного отражения в поэзии внутренних психологических и эмоциональных состояний. И тогда обнаруживаешь, что русский раёшник сохранил заложенную в самой органике архаичного индоевропейского языка синкретическую простоту и динамичность.

В целом, структура раёшника включает: зачин (1 и 2 строка), вывод (3 немая, холостая строка) и нетривиальное заключение (афоризм, 4 строка). Наличие в раёшном 4-строчнике нерифмованной (немой) третьей строки, которая разрывает звуковой и ассоциативный поток, настораживает слушателя, делает интонационную паузу (цезуру), готовит его к чему-то неожиданному, говорит о способе глубокого психологического проникновении этой стихотворной формы в слушателя, делает её живой. Такие, или близкие к ним миниатюры исполняли, пританцовывая, под звуки рожков или лютни гистрионы (ряженые мимы) в Древнем Риме, хуглары в Испании, жонглёры во Франции, шпильманы в Германии, ринды-скоморохи (зороастрийские мистики) в Персии. И скоморохи-потешники в Древней Руси.

Варианты этой стихотворной формы сохранились как в средневековой европейской, так и восточной (персидско-таджикской, суфийские дубейти-катрены) поэзии. Более того, обнаруживается, что русские раёшники, по сути, составлены из отдельных полустиший каждой строки мистического рубаи, которые как раз и передают основное содержание восточного философского катрена.

Рассмотрим, например, простейший случай редукции восточного рубаи в русский раёшник: выберем в газели Омара Хайяма «Пой, Соловей!» (в переводе М.Кузьмина, 1908 г.) первый рубаи с редифом (повтором в каждой строке):

Цветут в саду фисташки, пой, соловей!
Зеленые овражки, пой, соловей!
По склонам гор весенних маков ковер;
Бредут толпой барашки. Пой, соловей!

Убираем редифы (повторы) из вторых полустиший каждой строки и получим 4-стопный ямбовый раёшник:


Цветут в саду фисташки…

Зеленые овражки,

По склонам гор ползёт ковёр:

Бредут толпой барашки.

 

Или взять, например, известный рубаи Омара Хайяма, переведённый 3-слоговым анапестом:

Не смешно ли весь век по копейке копить,
Если вечную жизнь все равно не купить?
Эту жизнь тебе дали, мой милый, на время, —
Постарайся же времени не упустить.

Он может быть легко редуцирован в более динамичный и экспрессивный 4-стопный хорей, который полностью отражает весь звукообраз этого шедевра:

Не смешно ль весь век копить,

Если вечность не купить?..

Если дали жизнь на время –

Не позволь миг упустить!

И не случайно, несмотря на то, что раёшная форма долгое время изгоняется из «высокой литературы», она так устойчива и в русском (по своей коренной основе – индоевропейском) языке.

Структура этой очень емкой, внутренне динамичной и сложной 4-частной формы включает до 3-х антитез и контрапунктов. Именно поэтому она художественно-содержательна и является настоящим представителем «живой русской поэзии», во многом контрастируя с так популярными (на протяжении последних 2-х веков) среди миллионов начинающих литераторов европейскими ямбами или излишне многосложными (для русского речевого строя) восточными рубайят. Это одна из тех самых форм «живой поэзии», которую, оставаясь в рамках европейской стихотворной традиции, пытались безуспешно найти символисты начала ХХ века… А ведь она была у них перед глазами.

Дмитрий Николаев