in

Сага о Литинституте: Юрий Кузнецов

saga-o-litinstitute

Газета «Русское Слово», вдохновлённая встречей с главой Всемирной Ассоциации выпускников российских (советских) вузов всех поколений Владимиром Четий, которая прошла в Русском доме в Кишинёве, начинает новую рубрику – воспоминания о своем ВУЗе. Об альма-матер, который сделал из многих личностей, специалистов.  Уходя из которого, многие становились настоящими профессионалами, приобретали известность в своей единственной, выбранной на всю жизнь профессии. И, конечно, на всю жизнь запомнив тех, кто учил и тех, с кем учился. Вспоминая о наиболее ярких встречах, о главных событиях и о педагогах, сокурсниках.

Это важно сегодня, чтобы ребята, которые стоят перед выбором пути, своего вуза, могли проникнутся атмосферой студенчества и правильно выбрать страну обучения и свой вуз.

Первой поделилась некоторыми своими воспоминаниями о встречах с известными московскими поэтами конца 60-х годов (Львом Озеровым, Владимиром Высоцким, Николаем Рубцовым, Евгением Евтушенко, Борисом Примеровым, Анатолием Третьяковым и др.) известный поэт, «Маэстро литературы» РМ, выпускница московского Литинститута им. М.Горького Алла Коркина в главе «Сага о Литинституте» в книге «Кремнистый путь блестит».

Лев Озеров.  Неутомимый педагог

Особая статья — руководитель нашего переводческого семинара, профессор Лев Адольфович Озеров. Мы изучали румынский язык и испанский, пробовали свои силы, и довольно активно, в переводе. Он разбирал внимательно и скрупулёзно наши переводческие опусы, наши собственные стихи. «Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами» – это его стихи.

Лев Адольфович терпелив с нами и терпим. Мы в ту пору не очень ценили эти его черты. Настроенные максималистски к себе и, особенно к своим друзьям по семинару, мы хотели «правды», и поэтому миротворческая позиция Озерова не нравилась. Он обычно заключал наши убийственные оценки округло, мягко, примиряя противников.

Ребята на нашем семинаре учились талантливые. Они это доказали своей дальнейшей работой, и критика им не повредила. Мы вообще были неблагодарны, невежественны, критичны, непослушны и доставляли Озерову массу хлопот. Самым лучшим его качеством как педагога было то, что он стремился дать нам, кроме теории и практики перевода, знания поэзии, ещё и общее знание о мире.

Никогда не забыть, как он повёз нас в Переделкино на дачу Ильи Сельвинского. Май, всё цвело, мы были радостны и возбуждены. Мы сидели на веранде. Сельвинский сказал, – пусть эта рыжая девочка почитает свои стихи. От солнца я показалась ему рыжей. Не помню, что читала и как, но помню и не забуду, пока живу, как читал Сельвинский. Он был уже тяжело болен. Сидел с прикрытыми тяжёлыми веками, слушал нас, что-то изредка говорил. Потом, после нашей просьбы, начал читать, стал похож на ожившего льва. Глаза открылись и засверкали. Я поняла тогда, что такое тактовик. Читал он мастерски, и совершенно непередаваемо ожил его ритм, где придыхания были пропущенным слогом, и всё стихотворение мощно дышало. Словно океан. Стихи о тигре. Тактовик. Спустя почти два года, когда не было в живых Ильи Сельвинского, написались стихи:

Скатерть была свежа,

И дверь веранды открыта

В цветущую землянику…

Старик с лицом

Актёров и силачей,

Могучий, не оробелый,

Тосковал о бессмертии

В последний свой смертный час.

 

Этим, одним из самых сильных впечатлений, я обязана Льву Адольфовичу.

Он водил нас в мастерскую скульптора Голубкиной, старых художников, назначал встречу на радио — послушать голоса Сергея Есенина, Анны Ахматовой, их тогда реставрировали.

Любимыми поэтами нашего педагога оставались Анна Ахматова и Борис Пастернак. Лев Адольфович знал их лично. В рассказах невольно проскальзывали какие-то эпизоды, ведь жизнь каждого известного человека постепенно превращается в легенду. Стихи этих поэтов росли для нас не из книг, а из сложной и прекрасной жизни. О сложностях педагог не умалчивал, от него мы узнали то, что вышло на страницы прессы много позже.

Памятно и посещение дачи Бориса Пастернака в Переделкино. Лев Адольфович дружил с сыновьями поэта. Зима, поскрипывает снег, чудо застывшего в зимней сказке посёлка, тёмных сосен, дома и музыки… Играл что-то печальное Станислав Нейгауз-сын. Ещё гостили дети грузинского поэта Тициана Табидзе, когда-то почти усыновлённые Пастернаком, а за столом, ни на кого не обращая внимания, сидела пятилетняя девочка в валеночках и рисовала — светленькая, голубоглазая, словно из русской зимней сказки.

Мы поднялись в рабочий кабинет Пастернака. Лев Озеров прочёл небольшую лекцию о поэзии Пастернака в его аскетическом кабинете, где стояли книги на английском и русском в шкафах, на столе лежала его посмертная маска…

 

***

Семинары в Литинституте у нас проходили бурно. Стихи раскатывали по брёвнышкам, не считаясь с тем, что Роберт Винонен аспирант, а Алла Коркина — дама. А ещё Лев Адольфович любил приглашать всяких интересных людей на свои семинары. И вот однажды Озеров представил нам одного из первых выпускников ещё брюсовского института.

Светило сентябрьское солнышко, я традиционно сидела в единственном кресле, в жёлтом мини платье и в туфельках на высоких каблуках, ножка на ножку. Обсуждали стихи Вани Лысцова. Он был химик и писал о химии — «Нашего участка аппаратчик растворился в серной кислоте» – неудержимый хохот. Ваня оскорбился: «… весь город шёл за гробом, жена, двое детей, чудесный был человек», — сказал он, но я хохотала. Ложный пафос стихотворения привёл к комическому эффекту, который автор не чувствовал.

И тут за Ваню вступился старичок – гость, первый студент брюсовского института. «Я помню ещё со времён Брюсова таких дамочек. Вот так они сидели ножка на ножку» – с негодованием сказал он…

Лёвка Беринский не упустил момента подразнить старичка.

– Да, она всегда так – ножку на ножку, мысли путаются, работать мешает, никак, знаете, рабочую атмосферу нельзя создать из-за таких вот дамочек.

Старик всё принял за чистую монету и распетушился ещё больше, я уже хохотала вовсю, но Озеров отлично видел, как Лёвка ломает комедию. Невозмутимый как всегда, он роздал всем сёстрам по серьгам — похвалил Ваню за жизненную правду, старичка за чуткость к поэзии. Только заметил, что я одна из лучших студенток литинститута, но любительница посмеяться, а Лёвке ехидно сказал, что в его возрасте естественно реагировать на прелести прекрасных дам, но он что-то не замечал, чтобы кто-то мог умерить его критический пыл. Лёвка был самый ехидный из всех.

Ваню нисколько заступничество старичка не обрадовало, он долго приставал ко мне после семинара в общежитии со своими стихами, всё пытаясь выяснить: неужели так плохо?

Так мне и помнится наш семинар – живой, весёлый, искренний, где все говорили о стихах товарища то, что думали.

Приехав в Кишинёв на каникулы, я на первом же обсуждении книги в Союзе писателей Петра Пархомовского, известного в то время кишинёвского поэта, где все в унисон хвалили автора, разобрала его стихи по косточкам, как на семинаре Озерова и сказала: «Ну, это не Бог весть что». Все переглянулись, но промолчали…Потом Михаил Хазин деликатно сказал, видимо в утешение автору, что я ещё не член Союза писателей и, мол, тут нахожусь факультативно. Потом, когда пошли отмечать в ресторан эту успешную рекомендацию книги в печать, автор, совестливый человек, всё приставал ко мне: «Аллочка, неужели всё так плохо?»

Долгие годы мне снился Литинститут.  Когда приезжала в Москву, то обязательно заходила, меня ещё помнили. С кем можно поделиться своими горестями, кого порадовать успехами, как не дорогих педагогов, которые всегда беспокоились о своих учениках, принимали посильное участие в их дальнейшей судьбе.

Как-то раз, будучи в Москве (редактировалась моя книга в издательстве «Молодая гвардия»), я пришла на семинар Льва Озерова. Это была грузинская группа. Как она отличалась от нас, скромных. Девушки в дублёнках, в кольцах, в браслетах, все такие упитанные, скучающие. Озеров меня представил, я почитала стихи. Слушали вполуха. Озеров после семинара пригласил посидеть в кафе. Вздохнул: «Часто вспоминаю ваш семинар. Аллочка, у тебя диплом был 150 переводов румынских и молдавских поэтов, ты успела выпустить книгу стихов «Первые, первые»… И прошло не так много времени, а все ребята стали переводчиками, посылают мне книги, Виталий Балтага перевёл книгу молдавского фольклора, Лёвка развернулся, переводит много, да и каждый себя проявил. А тут набрали каких-то дочек секретарей Союза писателей Грузии. Второй год занимаются и два-три перевода в год, и что это за переводы? И кто их делал? У них в Грузии недавно был скандал. Виктор Астафьев написал статью о том, как «белый негр», русский журналист, работал в «Литературке» вместо их спецкора. Как вам это нравится? На съезде писателей СССР, когда вышел выступать Виктор Астафьев, грузинская делегация в знак протеста встала и вышла из зала. Так что я с сомнением беру переводы моих грузинских красоток в руки».

И сколько было таких встреч и откровенных разговоров

 

Владимир Соколов. Вот мы с тобой и развенчаны

Хотя я училась на семинаре Льва Озерова, но мы бегали с подругой Наташей на семинар Владимира Соколова, любимого мною поэта. Ах, как хотелось побывать везде!

В своей поэзии Владимир Соколов лиричен, тонок, пронзителен, задумчив. Это ветвь городской русской лирики, мне близкой. Но, к нашему удивлению, семинар Владимир Соколов вёл ядовито, артистично, блистательно, пародировал стихи, читал их с усмешечкой, и всегда его разбор был точен, как удар рапиры мастера. И всё-таки студенты не обижались даже на такие реплики:

– «Ну что, Маша, научилась ты за лето рифмовать?»

Почему не обижались? Соколов был большим поэтом, остроумным человеком, а главное – он их любил. Не так, может быть, педагогически правильно, не так обхаживал, как наседка цыплят, но любил. И ему всё прощалось. Как жаль, что его уроков в моей жизни было мало. Как жаль. Он учил точности слова, ёмкости, культуре стиха. Все этому учили, но учиться у него – это был праздник импровизации и артистизма. Учиться оказалось празднично, весело.

Позже я узнала другого Соколова – Валентина. С его творчеством – удивительным! – знакомы были полковники КГБ и врачи психушек, а был он как поэт выше, трагичнее Владимира Соколова, но так и не издан. Так что судьба Владимира Соколова была вполне благополучной на фоне этой русской трагедии.

 

Юрий Кузнецов

 

Юрий Кузнецов пришел в литинститут после службы в армии – он служил на Кубе, был там во время конфликта между Кеннеди и Хрущевым, то есть пережил нечто такое, что недоступно было нам, весёлым и немного легкомысленным, которые учились патриотизму по учебникам и книгам великой русской литературы. Он там, на Кубе, почувствовал, что такое Родина. Как она дорога русскому человеку и что понял его отец, русский офицер, погибший в Великую Отечественную войну.

Мы попали с ним в одну группу по изучению испанского языка, который Юрий знал и переводил всем нам – мы кое-как читали, — но, по-моему, к концу учёбы Юрий испанский язык почти забыл. Мы с Юрием пикировались, перебрасывались ядовитыми репликами, может быть потому, что он мне нравился. Нужно честно сказать – и тогда и всегда, Юрий Кузнецов женскую поэзию и женские занятия литературой отрицал – для него литература это было то же самое, что служба в армии – знак самопожертвования, а причем здесь женщины? Я тоже, надо сказать, считаю, что только редкие женщины внесли действительный вклад в литературу, но у женщин свои темы, свой мир. Но ведь и мужчины, только редкие, внесли что-то новое! Мужская поэзия, конечно, покрепче и горизонты шире. Так, что всерьез он мои стихи не принимал, да тут ещё и балетная биография за спиной, а когда я стала печататься в молодежных и толстых журналах Москвы, его ироничность только усилилась.

Но все равно он мне нравился, было в нем что-то мужское, притягательное.

Мне казалось, что Юра складкой двух решительных морщинок у переносицы, лепкой рта солдатского лица, напоминал мне почему-то молодого Маяковского, хотя поэзия его была иной. Характер отношения ко всему у него был чисто русский. Как это объяснить – не знаю. Как-то говорили мы с моим однокурсником об одном нашем товарище. Я сказала – он добрый. Тот усмехнулся, – нет, знаешь кто по-настоящему добрый? Юра Кузнецов. И я согласна с ним.

И поэзия его природно-русская.

В Литинституте поначалу Юра не выделялся как поэт – он блуждал, как все мы в подражаниях, кумиром первого курса был Борис Примеров – они оба были с Кубани. Во время учебы Юрий выпустил свою первую книгу на Кубани, она оказалась обыкновенной, отражающей тематически его службу в армии, Кубу, переживания первой любви. Успеха не имела. Но он отринул её, как ракета при взлете первую ступень. Когда мы уже кончали Литинститут, появилась подборка стихотворений в «Литературной газете». Представил его руководитель семинара, любивший Юру и помогавший ему поэт Сергей Наровчатов. Это родился в русской поэзии классик – новый поэт Юрий Кузнецов.

Его стихотворение «Атомная сказка» кончалось уже по-кузнецовски: «И играла улыбка познанья на блаженном лице дурака». Это родился новый язык притчи, парадокса. Это был глас русской горечи и страсти. Он сумел переплавить идейно огромный материал современной жизни, пересмотреть то, что наработано до него, и написать, круто, по-своему. Приобрести не такое, уж большое число поклонников, но недоброжелатели русской поэзии его заметили сразу – они увидели мастера.

Прошло время, и он остался в Москве, выпустил немало книг, новых по своей сути, крепко и твердо написанных рукой мастера, с новым, бескомпромиссным взглядом на современную жизнь. Он работал в подцензурной печати и все-таки умудрялся говорить то, что хотел.

Главное, это то, что он отверг общий шум поэзии и, порой, эпатируя своего читателя, вышел к нему, как солдат великой битвы за русскую литературу.

И не верится, что теперь мы заново прочитаем его книги – уже без него. И многое, быть может, поймем заново – Поэт всегда уходит в небеса.

 

Алла Коркина

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

For security, use of Google's reCAPTCHA service is required which is subject to the Google Privacy Policy and Terms of Use.

If you agree to these terms, please click here.

«кишинёвское лето» в библиотеке Ломоносова

iz-detskogo-sada-na-vstrechu-s-pushkinym

Экскурсия из детского сада в доме-музее А.С. Пушкина