in

Сага о Литинституте: Юрий Кузнецов

saga-o-litinstitute

Газета «Русское Слово», вдохновлённая встречей с главой Всемирной Ассоциации выпускников российских (советских) вузов всех поколений Владимиром Четий, которая прошла в Русском доме в Кишинёве, начинает новую рубрику – воспоминания о своем ВУЗе. Об альма-матер, который сделал из многих личностей, специалистов.  Уходя из которого, многие становились настоящими профессионалами, приобретали известность в своей единственной, выбранной на всю жизнь профессии. И, конечно, на всю жизнь запомнив тех, кто учил и тех, с кем учился. Вспоминая о наиболее ярких встречах, о главных событиях и о педагогах, сокурсниках.

Это важно сегодня, чтобы ребята, которые стоят перед выбором пути, своего вуза, могли проникнутся атмосферой студенчества и правильно выбрать страну обучения и свой вуз.

Первой поделилась некоторыми своими воспоминаниями о встречах с известными московскими поэтами конца 60-х годов (Львом Озеровым, Владимиром Высоцким, Николаем Рубцовым, Евгением Евтушенко, Борисом Примеровым, Анатолием Третьяковым и др.) известный поэт, «Маэстро литературы» РМ, выпускница московского Литинститута им. М.Горького Алла Коркина в главе «Сага о Литинституте» в книге «Кремнистый путь блестит».

Лев Озеров.  Неутомимый педагог

Особая статья — руководитель нашего переводческого семинара, профессор Лев Адольфович Озеров. Мы изучали румынский язык и испанский, пробовали свои силы, и довольно активно, в переводе. Он разбирал внимательно и скрупулёзно наши переводческие опусы, наши собственные стихи. «Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами» – это его стихи.

Лев Адольфович терпелив с нами и терпим. Мы в ту пору не очень ценили эти его черты. Настроенные максималистски к себе и, особенно к своим друзьям по семинару, мы хотели «правды», и поэтому миротворческая позиция Озерова не нравилась. Он обычно заключал наши убийственные оценки округло, мягко, примиряя противников.

Ребята на нашем семинаре учились талантливые. Они это доказали своей дальнейшей работой, и критика им не повредила. Мы вообще были неблагодарны, невежественны, критичны, непослушны и доставляли Озерову массу хлопот. Самым лучшим его качеством как педагога было то, что он стремился дать нам, кроме теории и практики перевода, знания поэзии, ещё и общее знание о мире.

Никогда не забыть, как он повёз нас в Переделкино на дачу Ильи Сельвинского. Май, всё цвело, мы были радостны и возбуждены. Мы сидели на веранде. Сельвинский сказал, – пусть эта рыжая девочка почитает свои стихи. От солнца я показалась ему рыжей. Не помню, что читала и как, но помню и не забуду, пока живу, как читал Сельвинский. Он был уже тяжело болен. Сидел с прикрытыми тяжёлыми веками, слушал нас, что-то изредка говорил. Потом, после нашей просьбы, начал читать, стал похож на ожившего льва. Глаза открылись и засверкали. Я поняла тогда, что такое тактовик. Читал он мастерски, и совершенно непередаваемо ожил его ритм, где придыхания были пропущенным слогом, и всё стихотворение мощно дышало. Словно океан. Стихи о тигре. Тактовик. Спустя почти два года, когда не было в живых Ильи Сельвинского, написались стихи:

Скатерть была свежа,

И дверь веранды открыта

В цветущую землянику…

Старик с лицом

Актёров и силачей,

Могучий, не оробелый,

Тосковал о бессмертии

В последний свой смертный час.

 

Этим, одним из самых сильных впечатлений, я обязана Льву Адольфовичу.

Он водил нас в мастерскую скульптора Голубкиной, старых художников, назначал встречу на радио — послушать голоса Сергея Есенина, Анны Ахматовой, их тогда реставрировали.

Любимыми поэтами нашего педагога оставались Анна Ахматова и Борис Пастернак. Лев Адольфович знал их лично. В рассказах невольно проскальзывали какие-то эпизоды, ведь жизнь каждого известного человека постепенно превращается в легенду. Стихи этих поэтов росли для нас не из книг, а из сложной и прекрасной жизни. О сложностях педагог не умалчивал, от него мы узнали то, что вышло на страницы прессы много позже.

Памятно и посещение дачи Бориса Пастернака в Переделкино. Лев Адольфович дружил с сыновьями поэта. Зима, поскрипывает снег, чудо застывшего в зимней сказке посёлка, тёмных сосен, дома и музыки… Играл что-то печальное Станислав Нейгауз-сын. Ещё гостили дети грузинского поэта Тициана Табидзе, когда-то почти усыновлённые Пастернаком, а за столом, ни на кого не обращая внимания, сидела пятилетняя девочка в валеночках и рисовала — светленькая, голубоглазая, словно из русской зимней сказки.

Мы поднялись в рабочий кабинет Пастернака. Лев Озеров прочёл небольшую лекцию о поэзии Пастернака в его аскетическом кабинете, где стояли книги на английском и русском в шкафах, на столе лежала его посмертная маска…

 

***

Семинары в Литинституте у нас проходили бурно. Стихи раскатывали по брёвнышкам, не считаясь с тем, что Роберт Винонен аспирант, а Алла Коркина — дама. А ещё Лев Адольфович любил приглашать всяких интересных людей на свои семинары. И вот однажды Озеров представил нам одного из первых выпускников ещё брюсовского института.

Светило сентябрьское солнышко, я традиционно сидела в единственном кресле, в жёлтом мини платье и в туфельках на высоких каблуках, ножка на ножку. Обсуждали стихи Вани Лысцова. Он был химик и писал о химии — «Нашего участка аппаратчик растворился в серной кислоте» – неудержимый хохот. Ваня оскорбился: «… весь город шёл за гробом, жена, двое детей, чудесный был человек», — сказал он, но я хохотала. Ложный пафос стихотворения привёл к комическому эффекту, который автор не чувствовал.

И тут за Ваню вступился старичок – гость, первый студент брюсовского института. «Я помню ещё со времён Брюсова таких дамочек. Вот так они сидели ножка на ножку» – с негодованием сказал он…

Лёвка Беринский не упустил момента подразнить старичка.

– Да, она всегда так – ножку на ножку, мысли путаются, работать мешает, никак, знаете, рабочую атмосферу нельзя создать из-за таких вот дамочек.

Старик всё принял за чистую монету и распетушился ещё больше, я уже хохотала вовсю, но Озеров отлично видел, как Лёвка ломает комедию. Невозмутимый как всегда, он роздал всем сёстрам по серьгам — похвалил Ваню за жизненную правду, старичка за чуткость к поэзии. Только заметил, что я одна из лучших студенток литинститута, но любительница посмеяться, а Лёвке ехидно сказал, что в его возрасте естественно реагировать на прелести прекрасных дам, но он что-то не замечал, чтобы кто-то мог умерить его критический пыл. Лёвка был самый ехидный из всех.

Ваню нисколько заступничество старичка не обрадовало, он долго приставал ко мне после семинара в общежитии со своими стихами, всё пытаясь выяснить: неужели так плохо?

Так мне и помнится наш семинар – живой, весёлый, искренний, где все говорили о стихах товарища то, что думали.

Приехав в Кишинёв на каникулы, я на первом же обсуждении книги в Союзе писателей Петра Пархомовского, известного в то время кишинёвского поэта, где все в унисон хвалили автора, разобрала его стихи по косточкам, как на семинаре Озерова и сказала: «Ну, это не Бог весть что». Все переглянулись, но промолчали…Потом Михаил Хазин деликатно сказал, видимо в утешение автору, что я ещё не член Союза писателей и, мол, тут нахожусь факультативно. Потом, когда пошли отмечать в ресторан эту успешную рекомендацию книги в печать, автор, совестливый человек, всё приставал ко мне: «Аллочка, неужели всё так плохо?»

Долгие годы мне снился Литинститут.  Когда приезжала в Москву, то обязательно заходила, меня ещё помнили. С кем можно поделиться своими горестями, кого порадовать успехами, как не дорогих педагогов, которые всегда беспокоились о своих учениках, принимали посильное участие в их дальнейшей судьбе.

Как-то раз, будучи в Москве (редактировалась моя книга в издательстве «Молодая гвардия»), я пришла на семинар Льва Озерова. Это была грузинская группа. Как она отличалась от нас, скромных. Девушки в дублёнках, в кольцах, в браслетах, все такие упитанные, скучающие. Озеров меня представил, я почитала стихи. Слушали вполуха. Озеров после семинара пригласил посидеть в кафе. Вздохнул: «Часто вспоминаю ваш семинар. Аллочка, у тебя диплом был 150 переводов румынских и молдавских поэтов, ты успела выпустить книгу стихов «Первые, первые»… И прошло не так много времени, а все ребята стали переводчиками, посылают мне книги, Виталий Балтага перевёл книгу молдавского фольклора, Лёвка развернулся, переводит много, да и каждый себя проявил. А тут набрали каких-то дочек секретарей Союза писателей Грузии. Второй год занимаются и два-три перевода в год, и что это за переводы? И кто их делал? У них в Грузии недавно был скандал. Виктор Астафьев написал статью о том, как «белый негр», русский журналист, работал в «Литературке» вместо их спецкора. Как вам это нравится? На съезде писателей СССР, когда вышел выступать Виктор Астафьев, грузинская делегация в знак протеста встала и вышла из зала. Так что я с сомнением беру переводы моих грузинских красоток в руки».

И сколько было таких встреч и откровенных разговоров

 

Владимир Соколов. Вот мы с тобой и развенчаны

Хотя я училась на семинаре Льва Озерова, но мы бегали с подругой Наташей на семинар Владимира Соколова, любимого мною поэта. Ах, как хотелось побывать везде!

В своей поэзии Владимир Соколов лиричен, тонок, пронзителен, задумчив. Это ветвь городской русской лирики, мне близкой. Но, к нашему удивлению, семинар Владимир Соколов вёл ядовито, артистично, блистательно, пародировал стихи, читал их с усмешечкой, и всегда его разбор был точен, как удар рапиры мастера. И всё-таки студенты не обижались даже на такие реплики:

– «Ну что, Маша, научилась ты за лето рифмовать?»

Почему не обижались? Соколов был большим поэтом, остроумным человеком, а главное – он их любил. Не так, может быть, педагогически правильно, не так обхаживал, как наседка цыплят, но любил. И ему всё прощалось. Как жаль, что его уроков в моей жизни было мало. Как жаль. Он учил точности слова, ёмкости, культуре стиха. Все этому учили, но учиться у него – это был праздник импровизации и артистизма. Учиться оказалось празднично, весело.

Позже я узнала другого Соколова – Валентина. С его творчеством – удивительным! – знакомы были полковники КГБ и врачи психушек, а был он как поэт выше, трагичнее Владимира Соколова, но так и не издан. Так что судьба Владимира Соколова была вполне благополучной на фоне этой русской трагедии.

 

Юрий Кузнецов

 

Юрий Кузнецов пришел в литинститут после службы в армии – он служил на Кубе, был там во время конфликта между Кеннеди и Хрущевым, то есть пережил нечто такое, что недоступно было нам, весёлым и немного легкомысленным, которые учились патриотизму по учебникам и книгам великой русской литературы. Он там, на Кубе, почувствовал, что такое Родина. Как она дорога русскому человеку и что понял его отец, русский офицер, погибший в Великую Отечественную войну.

Мы попали с ним в одну группу по изучению испанского языка, который Юрий знал и переводил всем нам – мы кое-как читали, — но, по-моему, к концу учёбы Юрий испанский язык почти забыл. Мы с Юрием пикировались, перебрасывались ядовитыми репликами, может быть потому, что он мне нравился. Нужно честно сказать – и тогда и всегда, Юрий Кузнецов женскую поэзию и женские занятия литературой отрицал – для него литература это было то же самое, что служба в армии – знак самопожертвования, а причем здесь женщины? Я тоже, надо сказать, считаю, что только редкие женщины внесли действительный вклад в литературу, но у женщин свои темы, свой мир. Но ведь и мужчины, только редкие, внесли что-то новое! Мужская поэзия, конечно, покрепче и горизонты шире. Так, что всерьез он мои стихи не принимал, да тут ещё и балетная биография за спиной, а когда я стала печататься в молодежных и толстых журналах Москвы, его ироничность только усилилась.

Но все равно он мне нравился, было в нем что-то мужское, притягательное.

Мне казалось, что Юра складкой двух решительных морщинок у переносицы, лепкой рта солдатского лица, напоминал мне почему-то молодого Маяковского, хотя поэзия его была иной. Характер отношения ко всему у него был чисто русский. Как это объяснить – не знаю. Как-то говорили мы с моим однокурсником об одном нашем товарище. Я сказала – он добрый. Тот усмехнулся, – нет, знаешь кто по-настоящему добрый? Юра Кузнецов. И я согласна с ним.

И поэзия его природно-русская.

В Литинституте поначалу Юра не выделялся как поэт – он блуждал, как все мы в подражаниях, кумиром первого курса был Борис Примеров – они оба были с Кубани. Во время учебы Юрий выпустил свою первую книгу на Кубани, она оказалась обыкновенной, отражающей тематически его службу в армии, Кубу, переживания первой любви. Успеха не имела. Но он отринул её, как ракета при взлете первую ступень. Когда мы уже кончали Литинститут, появилась подборка стихотворений в «Литературной газете». Представил его руководитель семинара, любивший Юру и помогавший ему поэт Сергей Наровчатов. Это родился в русской поэзии классик – новый поэт Юрий Кузнецов.

Его стихотворение «Атомная сказка» кончалось уже по-кузнецовски: «И играла улыбка познанья на блаженном лице дурака». Это родился новый язык притчи, парадокса. Это был глас русской горечи и страсти. Он сумел переплавить идейно огромный материал современной жизни, пересмотреть то, что наработано до него, и написать, круто, по-своему. Приобрести не такое, уж большое число поклонников, но недоброжелатели русской поэзии его заметили сразу – они увидели мастера.

Прошло время, и он остался в Москве, выпустил немало книг, новых по своей сути, крепко и твердо написанных рукой мастера, с новым, бескомпромиссным взглядом на современную жизнь. Он работал в подцензурной печати и все-таки умудрялся говорить то, что хотел.

Главное, это то, что он отверг общий шум поэзии и, порой, эпатируя своего читателя, вышел к нему, как солдат великой битвы за русскую литературу.

И не верится, что теперь мы заново прочитаем его книги – уже без него. И многое, быть может, поймем заново – Поэт всегда уходит в небеса.

 

Алла Коркина

«кишинёвское лето» в библиотеке Ломоносова

iz-detskogo-sada-na-vstrechu-s-pushkinym

Экскурсия из детского сада в доме-музее А.С. Пушкина